Было часов шесть утра. Огромные серые дома, бульвары, церкви — все, что я видел, вдруг показалось мне приятно знакомым, как будто я уже однажды был здесь, и я тотчас же вспомнил прочитанные в отрочестве романы Монтепена, Га-борио, Тесррайля.
Люди и синих блузах и фартуках поливали улицы водою и мыли мостовую щетками, как матросы — палубу парохода. Заставить бы их Москву помыть! Или —
еще лучше — Астрахань!
Дорогой Фёдор Иванович!
Странно, что с Вашими «малопатриотичными» взглядами Вы не стали объектом массовой нелюбви. Хотя в прежние времена можно было критиковать Россию без опасности, что Вас порвут на клочья. Тогда существовало уважение к чужому мнению. Ехал я через Берлин, но он и вообще Германия не вызвали у меня памятных впечатлений. Чем ближе к родине, тем все более блеклыми становились краски, серее небо, ленивее и печальнее люди. Жалко было мне дней, прожитых во Фран¬ции, — вернутся ли они для меня? Досадное, тревожное чув¬ство зависти глодало душу: почему люди за границей живут лучше, чем у нас, веселее, праздничней? Почему они умеют относиться друг к другу более доверчиво и уважительно? Даже лакеи в ресторанах Парижа и Дьеппа казались мне бла¬говоспитанными людьми, которые служат вам, как любезные хозяева гостю, не давая заметить в них ничего подневольного и подобострастного.
И всё же Вас любили.
На днях я была на вечере памяти Роберта Саакянца. Прекрасный артист, всенародный любимец. Но – не россиянин. Его уход остался почти незамеченным. Этим же летом незаметно ушел Игорь Красавин – и кто его вспомнил? Опять же – жил не в России. Какая глупость – они были гражданами одной страны (с Вами, надеюсь, и со мной тоже). Страны артистов. Все остальные деления просто смешны! Как-то в Мариинском театре был дан оперный спектакль с моим участием для прапорщиков, молодых офицеров Крас¬ной Армии. Шел «Севильский цирюльник». Так как в этой опере я выхожу только во 2-м акте, то я в театр не торо¬пился. Мне можно было прийти к началу 1-го акта. Я застал на сцене еще говорящего публике Луначарского. Прошел в уборную, и тут мне пришли и сказали, что Луначарский меня спрашивал, и дали при этом понять, что было неловко с моей стороны опоздать к его докладу. Я выразил сожаление, но при этом заметил, что меня никто не предупреждал о митин¬ге перед спектаклем... В этот момент прибежал ко мне, за¬пыхавшись, помощник режиссера и сказал:
— Тов. Луначарский просит вас сейчас же выйти на сцену.
— В чем дело?
Пошел на сцену и в кулисах встретил Луначарского, ко¬торый, любезно поздоровавшись, сказал, что считает справед¬ливым и необходимым в присутствии молодой армии награ¬дить меня званием Первого Народного Артиста Социали¬стической Республики.
Я сконфузился, поблагодарил его, а он вывел меня на сцену, стал в ораторскую позу и сказал в мой профиль несколько очень для меня лестных слов, закончив речь тем, что представляет присутствующей в театре молодой армии, а вместе с нею всей Советской России Первого Народного Артиста Республики.
Публика устроила мне шумную овацию. В ответ на такой приятный подарок, взволнованный, я сказал, что я много раз в моей артистической жизни получал подарки при разных об¬стоятельствах от разных правителей, но этот подарок —
звание
народного артиста — мне всех подарков дороже, потому что он гораздо ближе к моему сердцу человека из народа. А так как, — закончил я, — здесь присутствует моло¬дежь российского народа, то я, в свою очередь, желаю им найти в жизни успешные дороги; желаю, чтобы каждый из них испытал когда-нибудь то чувство удовлетворения, кото¬рое я испытываю в эту минуту.
Слова эти были искренние. Я действительно от всей ду¬ши желал этим русским молодым людям успехов в жизни. Н и о какой политике я, разумеется, при этом не думал.
Оказалось, однако, что за эту мою речь я немедленно был зачислен чуть ли не в тайные агенты ГПУ. Уже некий пианист, бывший когда-то моим закадычным другом, выбрав¬шись за границу из России, рассказывал всем, как низко пал Шаляпин. Если бы, — заявил он, — к нему в руки когда-ни¬будь попала власть, то он ни минуты не остановился бы перед наказанием Шаляпина, а формой наказания избрал бы норку... А некий зарубежный писатель, также до некоторой степени мой бывший приятель, а еще больше шумный мой поклонник, в гимназические годы проводивший ночи в де¬журствах у кассы, чтобы получить билет на мой спектакль, — с одобрения редакторов копеечных газет и грошовых мыс¬лей, — рассказывал в печати публике, что Шаляпин сделался до такой степени ярым коммунистом, что во время представ¬ления в Мариинском театре «Евгения Онегина», играя роль генерала Гремина, срывал с себя эполеты и для демонстрации бросал их в партер, приводя этим в восторг солдатскую публику...
Любовь и слава, в сущности, зависят от политики. И это печально.
Мои друзья кланяются Вам.